Ключи упали на пол, и звук был таким, как будто что-то разбилось навсегда. Я стояла перед зеркалом с растрепанными волосами, одетая в помятую футболку. Мы только что вернулись с площадки, и мой сын был весь в песке.
— Быстрее! Нас ждут! — закричал он из другой комнаты.
Я подняла ключи и вставила их в замок, при этом руки тряслись. Он выбежал в коридор — уже одетый, с телефоном в руке, на его лице было видно напряжение.
— Ты что, копаешься?! Нам нужно ехать к моим родителям в торговый центр, я же говорил!
— Не говорил.
— Говорил, ты просто не слушала.
Я промолчала. Спорить было бесполезно. Пошла переодевать сына — быстро и молча. Муж стоял у нас над душой, подгонял.
— Выходите на площадку, он нервно ждал, пока лифт откроется.
— Быстрее открывай дверь, они же ждут!
— Подождут, — механически произнесла я.
Он обернулся ко мне с такой гримасой, что я почувствовала, как его лицо стало чужим и жестким.
— Ты кто такая, чтобы они ждали тебя?!
Я замерла.
— Что?
— Какое право ты имеешь так говорить о моей семье?! Ты их унижаешь!
— Я всего лишь…
— Ты никто! Ты понимаешь?! Ты никто, чтобы так говорить о них!
Лифт приехал, двери открылись. Сын потянул меня за руку и испуганно смотрел на своего отца. Я шагнула внутрь, прижала его к себе и почувствовала, как мрак окутывает меня.
— Я не позволю тебе их оскорблять! Моя мать меня вырастила, моя сестра — родная кровь! А ты кто вообще?!
Горло сжималось, но слёз не было. Была лишь странная ясность: я уже слышала это не в первый раз. Просто раньше он говорил иначе, мягче. А теперь ты сказал правду.
Мы вышли на улицу: он шёл впереди, а я оставалась позади. Подойдя к машине, я остановилась.
— Я не поеду.
Он обернулся:
— Что?!
— Если я никто, то мне незачем там быть.
— Не устраивай истерики! Садись в машину!
Я развернулась и пошла к подъезду, он окликнул меня — я не обернулась. Сын заплакал, я сжала кулаки, но не остановилась.
Поднявшись в квартиру, я села на пол в ванной и прислонилась к стене. Через десять минут хлопнула дверь, он забрал ребёнка и ушёл.
Я сидела в темноте и размышляла не о сегодняшнем дне, а о всех тех годах. Как он забывал мой день рождения, но помнил именины тёти. Как я ждала его с ужином, а он проводил время с матерью. Как его сестра однажды сказала: «Ты ему не пара», и он промолчал.
Я встала и пошла на кухню. На столе стояла его тарелка — та самая, с трещиной, которую он всегда просил мыть руками. Я взяла её и включила воду в раковине. Мыть не стала, просто смотрела, как вода заполняет её и стекает через край.
Ключевой момент: Иногда, чтобы понять себя, нужно остаться наедине с собой.
Открыла шкаф, достала его спортивную сумку и сложила в неё вещи, которые он носил к родным: рубашка, брюки, ремень. Закрыла её и вынесла в прихожую, поставила у двери.
Телефон завибрировал. Он написал:
«Ты понимаешь, что творишь? Мать спрашивает, где ты. Что ей говорить?»
Я ответила: “Правду. Скажи, что я никто.” Отправила, а затем выключила звук.
Он вернулся через три часа. Я услышала, как открывается дверь, раздались шаги в коридоре. Он пошёл на кухню, его лицо было виноватым.
— Ну что, ты как? Я не хотел так резко. Просто немного понервничал.
Я молчала.
— Мать передала пирог. Говорит, ты похудела.
Он сел напротив меня, протянул руку, но я убрала свою.
— Давай не будем раздувать. Отдохнёшь, и всё у тебя наладится.
— Ты видел сумку у двери?
Он нахмурился:
— Какую?
— Твою, с вещами. Забирай и уезжай к ним.
Улыбка исчезла с его лица.
— Ты меня выгоняешь?!
— Ты сам сказал — я никто. Значит, мне незачем здесь жить.
Он вскочил:
— Это моя квартира!
— Наша. Но раз я никто, решай: уходишь к тем, кто «кто-то», или остаёшься и начинаешь относиться ко мне как к жене. Третьего не дано.
Он стоял, глядя на меня с недоверием. Затем развернулся и вышел. Я услышала, как он звонит матери, выражая возмущение.
Через полчаса он вышел. На его лице лежало строгое выражение.
— Мать сказала, что ты устала. Надо в отпуск. На море. Я подумаю.
Я встала и взяла его тарелку со стола, протянув её ему.
— Забирай. Я больше не собираюсь мыть её отдельно.
— При чём тут тарелка?!
— В том, что семь лет я мыла её руками по твоей просьбе. А ты ни разу не спросил, что нужно мне.
— Я работаю, зарабатываю, всё обеспечиваю!
— Деньги — это не уважение.
— А что тогда?!
— Ждать меня. Как ты ждёшь их.
Он шагнул ко мне, сжал кулаки:
— Они — моя семья! Мать меня родила и воспитала! А ты кто?!
— Я была твоей женой.
Он застыл.
— Была?
— Да. Была.
Он ушёл в ту же ночь, забрал свою сумку и хлопнул дверью так, что задрожали стекла. Я лежала рядом с сыном, обнимая его. Мальчик всхлипнул и прижался ко мне.
Утром я отвела ребёнка в садик, затем вернулась. Села на диван. Квартира выглядела так же, но воздух стал совершенно другим — свободным.
К вечеру позвонила его мать:
— Ты с ума сошла?! Выгнала мужа!
— Он ушёл сам.
— Потому что ты довела его до этого! Он мой сын!
— И мой муж. Был.
— Ты будешь на коленях просить прощения!
— Нет. Не буду.
Я положила трубку и заблокировала её номер.
Через неделю он написал: “Давай поговорим.” Я не ответила, и когда он звонил, я сбрасывала вызовы. Его мать несколько дней спустя звонила с другого номера: “Он с ребёнком мучается, помоги!” Я коротко ответила: “У вас большая семья. Помогите сами.” И заблокировала.
Он пришёл сам. Стоял под дверью и звонил в домофон. Я открыла и протянула ему конверт через порог.
— Что это?
— Заявление на развод. Распишись. Или я подам сама.
Его лицо побледнело.
— Ты правда хочешь всё разрушить?
— Я хочу перестать быть никем.
Он принял конверт и смотрел на меня, не понимая, потом развернулся и ушёл.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней. Дышала ровно, глубоко. Внутри было пусто и спокойно.
Через месяц я встретила его у садика, когда он забирал сына на выходные. Он выглядел старше — щетина неровная, глаза впали. Поздоровался, не глядя на меня.
Мальчик выбежал и обнял его. Он присел и прижал сына к себе.
— В воскресенье к шести привезу.
— Хорошо.
Он повёл сына к машине, а затем обернулся:
— Мать спрашивает… ты не могла бы иногда забирать его? Она устает.
Я долго смотрела на него.
— Нет. Ты хотел жить с ними — живи. Я больше ничего не должна.
Он кивнул и отвернулся, сел в машину. Сын помахал мне через стекло.
Когда они уехали, я стояла у ворот и думала: вот она, расплата. Он получил то, чего хотел — жизнь с родными, только без меня. Теперь пусть его мать заботится, готовит и терпит. Пусть сам объясняет сыну, почему он кричал на маму.
Я развернулась и пошла домой, и почувствовала лёгкость. Впервые за долгие годы — легко.
Вечером он снова позвонил. Я взяла трубку.
— Не клади. Мать говорит, что ты её заблокировала. Зачем?
— Затем, что мне не нужно слышать, какая я плохая.
— Она хотела помочь.
— Мне не нужна ни её помощь, ни твоя.
Пауза. Он дышал тяжело.
— Я не думал, что ты серьёзно.
— А я не думала, что ты считаешь меня никем.
— Может… попробуем ещё раз? Я буду по-другому.
Я усмехнулась.
— Нет. Не будешь. Ты такой, какой есть. Просто рядом с тобой мне больше не место.
— Ты меня больше не любишь?
— Я люблю себя больше. Наконец-то.
Он положил трубку. Я поставила телефон на стол и вздохнула с облегчением.
Ночью я размышляла: а вдруг я не справлюсь? Что, если одной будет слишком тяжело?
Но вспомнила его лицо, когда он кричал: “Ты кто такая?!” Вспомнила себя, сидящую в ванной, плачущую. Вспомнила семь лет молчания.
— Нет. Я не пожалею.
Утром сын забрался ко мне в постель и обнял.
— Мам, а папа больше не будет кричать?
— Не будет. Он теперь далеко.
— А нам хорошо вдвоём?
— Да. Нам хорошо.
Он прижался ко мне, мы сидели молча. Затем я встала и пошла на кухню, поставила чайник, достала его тарелку с трещиной. Посмотрела на неё. Открыла шкаф и положила на верхнюю полку. Пусть там остаётся. Но мыть отдельно больше не буду.
Налив чай в свою простую синюю чашку, я села у окна. Сын вскочил на ноги, ринулся ставить на стол тарелки. Я встала следом, открыла холодильник и достала яйца. Включила плиту.
И впервые за много лет поняла: мне не страшно. Вовсе. Быть одной с ребёнком, с работой, с бытом. Потому что теперь я знаю точно, кто я.
Не “жена такого-то”. Не “невестка”. Не та, что должна ждать, терпеть, молчать.
Просто я. И этого вполне достаточно.
