Часть 1
Палец уже лежал на холодном металлическом спуске моего охотничьего ружья. Прицел был наведён прямо на огромного чёрного жеребца, стоявшего во дворе позади дома.
Всего два дня назад местный шериф предупредил меня об этом животном. Он даже не вышел из патрульной машины — лишь опустил стекло и сказал, что по долине бродит одичавшая, опасная лошадь. Она уже успела отправить в больницу одного из местных землемеров.
«Если это чудовище выйдет на вашу землю, у вас есть полное право его пристрелить, — сказал шериф ровным голосом. — Особенно если здесь живёт маленькая девочка. Не медлите».
Поэтому, когда тем утром огромная тень вышла из сосен, я был готов. Я опёр тяжёлый ствол ружья о перила веранды и сделал медленный вдох.
Это было пугающее зрелище: угольно-чёрная шерсть, почти семнадцать ладоней в холке, спутанная грива и напряжённая, нервная энергия в каждом движении.
Но когда я посмотрел в линзы прицела, моя рука застыла. Я увидел не зверя. Я увидел его глаза.
Они были широко раскрыты, белки заметно выделялись, а взгляд метался во все стороны. Под тёмной шерстью дрожали мощные мышцы.
Я сразу узнал этот взгляд. Когда-то, служа медиком на войне, я видел такое отражение в зеркале каждое утро. Это был взгляд чистой, оглушающей травмы.
Он не собирался нападать.
Он ожидал, что на него нападут.
Я медленно опустил ружьё. Щелчок предохранителя прозвучал особенно громко в прохладном утреннем воздухе.
Лошадь вздрогнула. Развернулась и мгновенно скрылась в тёмной глубине леса.
Я решил сохранить это в тайне. В течение следующей недели огромный жеребец снова и снова появлялся на краю моего участка. Он не подходил близко, только наблюдал за домом.
Я стал оставлять у сломанного деревянного забора вёдра со сладким кормом и свежие яблоки. Уходил, а утром всё было вылизано до блеска. Так начался наш тихий, ежедневный ритуал.
А потом настал тот самый вторник, который едва не остановил мне сердце.
Я позвал свою десятилетнюю дочь Лили с кухни, но ответа не получил. С тех пор как трагическая авария забрала у нас её мать, девочка не произнесла ни слова уже восемь месяцев. Я купил эту уединённую ферму в надежде, что тишина поможет ей исцелиться.
Я проверил гостиную — пусто. Заглянул в её комнату — тоже пусто. И только тогда заметил, что москитная дверь у входа раскачивается от ветра. Паника ударила по мне ледяным комком.
Я выбежал наружу, зовя её по имени, и отчаянно обшарил взглядом зелёные поля и старый, покосившийся амбар.
И тогда я увидел её.
Она стояла у края старого загона.
Над ней возвышалась огромная чёрная тень той самой «опасной» лошади.
Она была слишком близко. Один испуганный удар тяжёлым копытом мог причинить страшный вред.
Я словно прирос к земле. Если закричу — напугаю животное. Если побегу — оно может среагировать на защиту.
Я двинулся вперёд очень медленно, а сердце грохотало так громко, что я почти не слышал ветер.
Но чем ближе я подходил, тем сильнее менялась картина.
Лили не съёжилась от страха. Она стояла совершенно неподвижно, вытянув вперёд маленькую ладонь. На ней лежало очищенное зелёное яблоко.
Огромная чёрная лошадь медленно опустила голову. Она не выхватила угощение. Вместо этого осторожно взяла яблоко мягкими, дрожащими губами.
Потом Лили подняла руку и коснулась ладонью его израненной, пыльной морды.
Жеребец закрыл глаза, тяжело выдохнул, подняв облачко пыли, и прижался большой головой к плечу моей дочери.
Он позволил десятилетней девочке утешить себя.
- Я отступил назад, не смея нарушить этот странный, хрупкий момент.
- Затем я бросился в дом и позвонил пожилому ветеринару, который жил неподалёку.
- Когда он приехал час спустя, Лили и лошадь всё ещё стояли у загона вместе.
Ветеринар не принёс успокоительного. Только потёртую кожаную сумку. Он двигался медленно и позволил животному сначала принюхаться к нему.
Когда он провёл рукой по боку лошади, то внезапно остановился. Он смахнул толстый слой засохшей грязи и тихо ахнул.
Под шерстью проступил бледный, шрамированный знак. Клеймо.
«Это не одичавшее животное, — хрипло сказал ветеринар. — Его зовут Бастер».
Затем он повернулся ко мне с печальными, рассерженными глазами и рассказал настоящую историю.
Историю, о которой в городе предпочитали молчать.
Продолжение следует…
Так началась история о страхе, доверии и тайне, которую скрывал Бастер. А главное — о том, как моя немая дочь первой увидела в нём не угрозу, а боль.
